?

Log in

No account? Create an account

Еще 1о ненужное право

Этот год, по крайней мере, уж точно конец того 15го, выдался не лучше чем его зеркальный предшественник век назад. Даже хуже - бессмысленно-мировой экономический кризис. Работы и жилья нет, потому что не может быть по определению, говорили мне. Эту фразу, несмотря на ее банальность, я слышала от самых разных людей, настолько разных, что меня заставили в нее прямо-таки поверить. Я начала в этот год тихую жизнь жены - точно не соизмеряя, то ли речь идет об обязанности подчиняться, то ли об обязанности выживать, то ли суть ускользает так же последовательно, как и в отношении работы и жилья. Но зато у тебя есть на все это право, говорили мне, вот этим же голосом, которым убийца на 15 лет завидует вору на 5. Собственно, только право-то и было. Я когда-то предполагала эту приятную морось юриспруденции, но кто ж знал, что она выпадет так же обильно, как каждое утро на полях боев вековой давности Востока Франции.

Потом ходила на Собрание по Эмиграции. Думала, приду 1а и очень беспокоилась, что опаздываю на 5 мин. Ну кому еще нужна эта Франция, забитая иностранцами, как магазины продуктами в капиталистическом мире. В подвале же было так душно, что не сесть, не вздохнуть - эмигрантский пот. Все жаждели, и матери французиков, и переученные студентки с грубыми, осунувшимися лицами (такой что ли я была до свадьбы?), и дагестанцы с покрученными ногами и парижско-предместными лицами (приспособились, черт возьми) - они убили моего брата в день, когда мне нужно было проходить собеседование (досадное совпадение), и украинские рабочие, и украинские служащие, и даже видавшая жизнь проститутка, прелестный газдановский персонаж, словно назло мне вылезший из страниц "Ночных дорог", которые еще недавно были моими, когда я разъезжала на чудесном предсвадебном велосипеде и шептала себе, что ради него 1го стоило бы выходить замуж. А вот в таком случае, как мой? В таком, как ваш, есть право на жизнь, отвечали мне, но не более того, да и зачем больше, в сущности.

И после промедления, есть ли у вас заслуги перед Францией? И я подумала, это чтобы были такие заслуги, мне нужно оказаться в центре организации по охране Исчезающих Памятников, бороться за эти чокнутые здания, бить морды поганным жителям, ругаться с руководителями Правдомов, словом - вести активную жизнь, наперекор тому же мужу, который хочет во что бы то ни стало жить в Париже, как в провинции, в какой-нибудь отреставрированной деревни с мировой посещаемостью. А это уже получается семейный конфликт в ячейке, в которой положено сидеть тихо, как пчела в соте, налепливая на стенки мед.

Тем временем я продолжаю рисовать свою Тетрадь-2 - некое самоубийственное следствие прошлогодней тетради, опоздавшей на 4 часа к АЗИПам. Этой Тетради-2 приходится продираться через семью, через наслоения диковинных депрессий, через отсутствие работы и жилья, через, если присмотреться, саму жизнь. Скоро уже нужно будет ее дорисовывать и высылать по известному адресу, в подвал (но не для эмигрантов, а для АЗИПов), где тетрадь, взложенная, как на радиоактивные отходы, будет испещряться десятками ее врагов. И редко проходит такой день, в который мне удается избежать отголоска того дня, когда я приду на встречу с АЗИПами, а она, Тетрадь-2 будет пролистываться, пока я буду нести чушь, и я прямо-таки вижу эти неунимающиеся руки и говор.

Нужно будет тогда одновременно уверять их в том, что я имею право занять очередное место исторического раба, несмотря на все, что мне мешает жить - на женский пол, на эмигрантский акцент, на отсутствие профессионального опыта, на природную внутренне-вовлеченность - вот так вот вдруг вырвать из себя очумелые недостатки и оказаться перед АЗИПами нормальнейшим человеком. Ведь так и неизвестно никакое другое место в мире, где я могла бы быть нормальной. Ради подвалов я пожертвовала всем, что у меня было, но этого мало - они ждут последней жертвы, и я знаю это, догадываюсь, они хотят получить все без остатка - не потому, что это много, а потому что только они одни и имеют на это право.

После свадьбы

С тех пор, как я обженилась, друзья стали отпадать, словно осколки пломбы от зуба - при каждом неверном движении вилкой. И это чертовски радостно! Более того, я даже не припомню, когда еще общество доставило мне столько положительных эмоций. Я сходу избавилась от, кажется, уже 10-ка этих паразитов, въевшихся в меня годы назад; кот, вымытый противо-блошинным шампунем, понял бы меня лучше всякого читателя. Жаль только, что нельзя будет повторить фокус и впредь - новые семейные друзья вгрызаются еще крепче, намертво, а пока некого больше извлекать пинцетом - хотя я и уверена, что вот-вот отпадут еще отсохшие грозди - скоро осень.

С литературой же хуже.. Писать теперь непросто - я архитектор, обычнейший, с дипломом. Точнее, подложный, но какое кому до этого дело. Эта традиция подложных архитекторов вообще развита в семье - сначала отец, теперь я - Добровы. Вроде и архитектор, а если зайти со спины, то оказывается, что это только удачный рисунок модной компьютерной программы - персонаж для добавления на фасад проектируемого здания - держит рулоны бумаг, улыбается. Удивительно-наглая фальшь, театр, воцерковление искусства. Но я в этой роли удачна - опять проявилась эта страсть к игре, надувательству жизни, пассивно-писательскому наблюдению.

Когда же я пытаюсь вот именно что записать свою историю, выходит неловко. Писатель, родилась в Х. у танкового завода, ребенком переехала на запад континента, не расист-не коммунист, меняла квартиру 11 раз в г. Париже, открыла нелегальную гостиницу для животных напротив русского магазина "Глобус", 2,5 бутафорских диплома по разнейшим специальностям, наконец, замужем за цирковым животным - чем дальше пересказываю свою жизнь, тем скорее просачивается сквозь пальцы ее смысл. Та же беда и у любимого зверя - он пригвожден к людскому обществу, где всякий идиот готов подергать его за хобот, постучать по бивням, похлопать ушами - и тоже никто ему не верит, что он прибыл из далекой Африки, что запросто может исполнить сложнейший цирковой трюк...

Кажется, теперь вся жизнь будет состоять в открытой борьбе за спектакль, за крошечную сцену, на которую мы могли бы вступить, даже вскочить, как на подножку фильмового поезда. Только на этой сцене, на этом очерченном кружке, ставшем смыслом жизни, и можно будет откинуть коленца - все остальное настолько скучно, предсказуемо, неразумно, что любой ад покажется детской шалостью.
У тебя нет никаких человеческих бумаг, кричу я, кидая дротики в слоновий бок; животное недовольно топчится. Тебе повезло, говорит мой лучший друг, этот подлец-манипулятор, как-то привязавшийся ко мне; остальные же скалываются в океан на манер ракушечно-кельтских береговых скал. Я не против правил (психологический тип тревожно совпал с главным тираном прошлого века, но сколько было этих ловкачей за всю историю!), но следовать им я не намерена. Как-нибудь потом, говорю я, предполагая, что займусь правилами уже на том свете. Всю свою жизнь я старательно их избегала, но пора уж и ускорить ритм; собственно говоря, чем скорее удастся избавиться от общественной дребедени - пример скорости думаю взять с досвадебных удружков - тем лучше получится остаток жизни.


На свадьбе. Lors du mariage.
Они меня больше не ждут. Точнее, и ждут и не ждут одновременно, разрываясь между желанием и строжайшими правилами. Оказывается, я получу диплом (если выживу, конечно; тут мою квартирку заполняют ошалевшие здания, пресующиеся в кусочки картона, дерева и мягкого мусса - во все, во что они способны вместить себя в том или ином масштабе) несколькими часами позже - нет даже разницы в пресловутые 24-часовые сутки - чем АЗИПы примут окончательное решение.

Нет никакой возможности договориться с ними, они непреклоны, объясняют мне по телефону ранним утром, вырывая меня из ночных кошмаров - в дневной. Я просыпаюсь за 1 сек., говоря себе, что нужно срочно наладить голос - легла спать я всего несколько часов назад, предчувствуя жутчайший утренний звонок. Я снова чувствую его, как до того четко осознавала, как чужие руки пролистывают мою тетрадь, это сердечное собрание моих ночей. Ночью мне дурно, я кручусь, как в мышеловке с прихлопнутым хвостом - сообщаю друзьям, что через несколько часов произойдет нечто неотвратимое, этакое падение метеорита, но они лишь хихикают.

Нельзя ли оттянуть на несколько часов, спрашиваю я запинаясь, вы обезумели, отвечает голос из трубки, последний срок выходит раньше, это же очевидно. Затем я попадаю - на всю неделю - в состояние космонавта - вялое отсутствие притяжения, докучливые мысли о далекой, но близко-необходимой планете. Мне плохо; тоска эта, кажется, пожирает изнутри, испещряя меня, как моль - орехи. Друзья, родители, даже домашние животные - все они тоже находят срочные дела, уезжают в командировки, зачисляются на круглосуточную службу в больнице - и я остаюсь решительно 1-а с ужавшимся Парижем и по-любовному разбитым сердцем. Вроде бы и ждут, но в то же время и нет.

Сегодня заношу то же, немного исправленное досье в Детскую Историческую Школу - 2е во всей стране место, где готовят на помощников АЗИПов. Администрация уже ушла, оставляю его на каком-то столе, благодарю, в Детской школе штук 100, наверное, лестниц, повсюду великолепнейшие макеты, работающие дети, жизнь.. Жаркое, проникающее в самую глубь глаза солнце, летне-отвратительный Париж, тело плавное, истощенное отсутствием железа; досье кажется теперь недостойным, смешным, как если бы я по ошибке положила в него свои комиксы о Конце Света; и да, мне все думается, что я ошиблась, перед тем, как кукошонком подбросить его на чей-то стол, я пересчитываю страницы, долго, развалившись на стертой кожанной мебели. Жизнь без Исторической Школы теперь уже не имеет никакого смысла.
Они меня ждут. Подвалы заготовлены, пыточные инструменты вычищены до блеска, АЗИПы получили новые маски. Все готово. Не достает только подопытного узника, но нет - есть и он, это я, тоже готова, почти. Осталось только наскоро вспомнить последние 15 лет, перебрать, как католически-буддистские бусины, те несчетные разы, в которые я заготавливала свой текст. Они никогда не снились, но засыпая, сидя у зубного врача, приходя неподготовленной на финальную сдачу, доклеивая в 7 утра незадавшийся макет, наугад набирая номера АЗИПов, идя под проливным дождем, сколько раз я думала о них - незнакомых и 1ств. людях, которых я люблю по-настоящему (парадокс, застрявший в сознании, на манер кусочка ореха между растрескавшимися зубами).
подробнееCollapse )

На встречу, в действительности, очень легко попасть (я нарочно вообразила ее себе как нечто сложное) - самое главное происходит именно на ней, при беседе с АЗИПами. Никто, правда, не знает, что именно там происходит - к письму приложен листочек "о неразглашении". Кто-то говорит, что они были злы, как звери, кто-то, что добры, как ангелы, кто-то уже выходя, знал, что все пропало, кто-то только выйдя, бежал покупать билет в дальнюю экзотическую страну, и наконец только 5% тут же спускались в подвалы, чтобы выйти из них через 2 года совсем уже другими людьми, для которых исторические здания так же просты в обращении, как пакетик чая - для китайца.
Именно эти выжившие 3% и есть те самые люди, про которых шепотом говорят "он учился в Исторической школе", а когда они проходят мимо, опускают глаза, чтобы их не видеть - это верно, мы решительно безумны.

Ну а теперь начинаются наконец 2 недели, в которые я окончательно отдаюсь затворничеству. Оно теперь сильное, словно хорошая неразбавленная водка. Пригубим.

5

Очистила свою жизнь от всего ненужного - от друзей, от бездумного общения, от прогулочных выходов на улицу, от бессмысленного света солнечного дня, от зрения.
Укрылась в ночном просветлении, чтобы наконец добраться до сути дела. И добралась. Нет, конечно, не полностью (чертово это незавершение, как в любом архитектурном проекте - как-то даже киоск не смогла довести до конца!). Но почти. Почти - размером с целую жизнь - неплохо, согласна.
Почти, равное политической партии, религиозной конфессии, семейному счастью.


Проблема не в самом проекте, а в архитекторе его представляющем. Вы представляете его не как архитектор, а как драматург, в 3 частях с антрактом, виданное ли дело. Дело невиданное.

Когда-то я считала себя потешным иностранцем, этакой куклой на забаву. Вроде циркового слона. Но, честно сказать, теперь мне это надоело - достаточно черных, пусть разбираются в разнице цветов кожи - я больше в эти игры не играю. Это все для начинающего, только прибывшего с чемоданами эмигранта. Впрочем, в Школе этого-то никогда и не было, была только пьеса, разыгрываемая в моем театре - воображаемая балалайка со стаканом чая, звенящаяся и проливающаяся все эти бесконечные 20e и 30e годы.

5 лет! Шутка ли. Кажется, что много - но это кажется только тем, кто сидит на печи. Там и зима-то, небось, месяцев в 6! А здесь не так, здесь 5 лет - это ровный, нормальный срок, математически точный. Прошло 5 - выжил, тебе выдают медаль, вешаешь ее на себя, и прохаживаешься по бульварам уже так, с медалью, как приличный человек.

Но еще не дали. Совсем нет - посмотрим потом, когда будут макеты, точные планы, вот тогда-то и поговорим о медали. Домой ухожу ошарашенная, с охапкой наворованных зданий - вроде бы и не мои, но как дети, крошечные, уменьшаются в ладонь, только-только народившиеся у кого-то, коричнево-переливчатые - удивительные в своем разнообразии, от огромно-многоквартирного до сгруппировавшихся в кубик частных домов. Здания будут жить пока у меня, в удивительной неволи темных ночей, когда я, вместо работы, совершаю какие-то глупые мистические обряды (постыдная православная зараза!); однажды они могут вырасти, и я проснусь тогда рядом с ними маленькая, тоже ребенком, как когда-то они, а здания будут укоризненно хлопать огромными окнами и грохотать лестничным эхом.

---

Почти 2 часа говорю по телефону с другом, от которого сбежала в Россию жена, забрав несколько антикварных книжек и почти готовый французский паспорт. Влюбилась в Путина, ничего нельзя было с этим поделать - слишком сильное чувство, ты понимаешь - друг теперь сам не свой - и его я не видела никогда таким за все эти 5 лет. Да и что вообще реально? За что я могла бы поручиться в этом мире, если бы сняла свои очки (уже слишком слабые, хоть и только сделанные)??


Мышенавт перед полетом. Moussenaute avant son départ.
Дожила наконец и до того, что всегда осуждала, что высмеивала, над чем измывалась - жизнь повернулась самой что называется неожиданной стороной. Все эти русские домоседы, сросшиеся со своей печью, все эти африканские слоны, вжившиеся в человеческие жилища, неотделимые от мебели (слон-диван, слон-стол, стол-матрац).. все эти ночные видения.. Выхожу в театр и оказываюсь на соседнем кресле с отцом слона - "ах, вы тоже надумали посмотреть русскую классику драматургии в Париже!" - обмен чрезвычайно вежливыми фразами - "да вы же знаете, я уже совсем не та, больше нет той знаменитой злодейки, превратилась в обычного буржуазного эмигранта" - отец улыбается кивая. Когда спектакль оканчивается, он, конечно, приглашает меня в гости - "вы ведь помните, где я живу?" ("ну еще бы!, нужно будет свернуть вот за той улицей, немного спуститься") - "а ничего что так поздно?", мы ведь вышли из театра, из этого заведения, из которого раньше 23 ч. не выбраться - "а! что там! сделаем им сюрприз" - само собой разумеещеесе отвечает отец. Его дом превращается в дом матери слона, сращивание 2х архитектур как смесь животных (кентавр, василиск, русалка). Сюрприз удается на славу - даже наутро я нахожусь в окружении слона, его брата (полностью воображаемый, но реальный персонаж), приемной уральской дочери, ее французских подруг. Сбивает семейную сказку моя страсть к путешествиям, я решаю, что "засиделась дома" и срочно беру билет на поезд. В вагоне выясняется, что я ошиблась направлением - еду в Амстердам, в то время как собиралась на юг; "выйду в Брюсселе, сделаю сюрприз местным друзьям, а переночевав, вернусь в Париж", решаю я, находясь в мчащемся поезде.

Ах, эти одинокие счастливцы! "Целая Вселенная вещей, которые ты можешь сделать самостоятельно", "пора прекращать с русской ролью женщины, зависимой от других", "твоя и только твоя жизнь" - щебечет психиатор, засевший где-то в Сибири (на заднем фоне слышится мерный топот медведей).
В действительности все намного непригляднее, уродливее, отвратительнее - посторонний человек отвел бы взгляд, но меня никто не видит. Я провалилась в стеклянный куб своей студии, как проваливаются в страшный сон. Все контакты прерваны, кроме моего психиатора - но он находится на безопасном расстоянии в миллионы километров. "Теперь необходимо сосредоточиться" - смешно вспомнить, сколько раз меня учил этому слон, натаскивал на сосредотачивание, демонстрировал омерзительные техники, не жалея своей шкуры. То же я говорю себе, "а вот пора и за работу!" - этот заводской колокол звонит в моем кубе беспрестанно, на манер утренних будильников ("эти непереносимые русские колокольчики достаточный повод к расставанию" - слон, как-то), но я его не слышу, словно разведчик на полигоне для стрельбы.

Оказалось, что постоянно находится в изоляции так же сложно, как и проводить время в обществе - тема, испытанная на мне же всего-то несколько месяцев назад. Пожалуй, самому все-таки проще, но здесь картину скрашивает не собственно одиночество (как можно было бы подумать!), а именно чай с гвоздикой, кофе с молоком, и радио (Свобода и Культура, эти 2 сросшиеся понятия на манер родительских домов!). Ну а пока я беспокоюсь за свою психику (мутирующую со скоростью макета, обрастающего домами, словно клубника - плесенью), остается только отсчитывать часы - "ну надо же, еще 30 минут вышло зря", "ну вот, обед занял целый час", "ах вот что, на наклейку 1го района ушел день". Весело, как в сумасшедшем доме, словом. Сколько людей умерли, так и не узнав счастья архитектурного сумасшествия - все эти литейщики, музыканты, циркачи, журналисты, булочники, крестьяне, биологи в зоопарке...



Макеты других крепостей. Maquettes des autres forts.

кот-колесо

А еще говорят, что я кот-мышь, всегда падающий на свои лапы. Это, пожалуй, самый резкий абсурд, который мне приходилось слышать и в который я ни за что не поверю, прежде чем увижу свое имя в списке в ЕС. Назло, я живу, как кот-колесо, который упав еще и катится несколько десятков метров, пока не врежется в какое-нибудь городское препятствие.
Вот, если вдуматься, все, что меня интересует в этом так называемом Париже (часто спрашивают, какого черта я тут засела) - некоторая работа в ЕС, после ЕС, около ЕС, неподалеку от ЕС. А у нас есть зала с макетами из дерева, знаешь, все эти огромные купола соборов, которые мы изготавливаем по воскресениям и на каникулах, и можно зайти посмотреть, взглянуть, чтобы окончательно разубедиться в своем желании стать подмастерьем, говорит Ти.  А как же код на Вашей двери, взбрыкиваюсь я. Код только для вида, он никогда и не работал, отрезает Ти. Но я никогда не осмелюсь войти и встретить подмастерьев ЕС, не говоря уже о преподавателях, вскрикиваю я. Их не так-то просто увидеть, как тебе кажется, уточняет Ти.
Наверное этих подмастерьев не видно так же, как и меня, я сама фальшивый архитектор, готовящийся во что бы то ни стало получить настоящий диплом (очередной парадокс).

Я постоянно ссорюсь со своим игрушечным слоном - безобидной цирковой игрушкой, также несуществующей в реальности. Говорят, что во всем виновата моя биполярность (да-да, как у всех тех знаменитых гениев, черт бы их взял) - особое устройство мозговой деятельности, которое приравнивается к психической болезни. Лечиться нельзя, можно только находиться под постоянными таблетками - чтобы худо-бедно менять маниакальные процессы на банально-обычные. Такой женщине, живущей под лечением, разрешается даже иметь детей. Но это все только разговоры - в больнице обо мне пока только догадываются, но не знают. А зря, самые опасные больные - те, за которыми нет врачебного глаза. Мне позволено, впрочем, творить - пока я не излечена (после будет уже поздно!). Но больной я ответственный, и творить в недопустимо-социальном состоянии стесняюсь.

С игрушечным слоном мы пытаемся выяснить, кто из нас не существует в реальности. Безусловно, что или он, или я. Но вот кто именно? Здесь-то мы и не можем сойтись.
Если у нас есть экзистенциальные разногласия, то о каких отношениях может идти речь, недопонимаю я, за все это множество лет так и не определившая, существует ли животное в реальности или только в игрушечном детском цирке. Что бы он ни говорил, я не верю до конца - нужны четкие доказательства, как на процессе отравленного в Англии оппозиционера, но неюридический зверь ими не обладает; так проходит моя жизнь.

Вообще же, если говорить начистоту, то я ничуточки не изменилась и как-то отвратительно закостенела, но не со времени переезда в Париж, как считают некоторые идиоты, а еще лет с 15 (чуть ли не с нимфеточного возраста!). Не знаю, почему это происходит и как такое возможно. На что же тогда время? И если я совсем не умею им пользоваться, то, выходит, что животное право и что я не существую нигде, кроме как в воображении больного циркового зверя. Досадная правда.

прогулка по несуществующeй планете Париж
(Revoir Paris, par Sch-Pee)

О сущности триумфа

Этой ночью у меня был триумф - ехала на колеснице через гудящую толпу с флажками, а в ухо самой себе приходилось напевать о скорой смерти (не было этого услужливого раба, спасибо Французской революции). Сильный шум заглушал радость от триумфа. Да и какая это может быть радость, если мне не с кем поделить ее - нет в мире таких людей, кому я бы стала рассказывать о подобном, да и, главное, не стала бы еще и потому, что чем тише случается триумф, тем, по сути, лучше. Это ведь, как и с противоположным полом - если хочешь работать спокойно, лучше эту публику от себя отдалить, пусть не мешает(ся) со своими ненужными страстями. Так же обстоит дело и с религией - если намерен спокойно влезть в гроб, лучше не связываться с попами и прочими слишком верующими - проповеди можно читать и без паствы, богу тоже нужна сказка на ночь. Тут вообще необходимо сосредоточиться на главном и отдалить бесконечный рой насекомообразных персонажей (достаточно уж этой занимательной зоологии, друзья!). Поэтому я все больше склоняюсь к тому, что была права, проведя свой триумф тихо, по-домашнему, с чашкой чая в руке, под одеялом.

Однако мне было все же приятно узнать, что в спектакле, готовящемся несколько последних лет (!), я сыграла не просто хорошо, а отлично, сорвав аплодисменты; как не ухмыльнуться, когда после выброшенных на репетицию лет, видишь встающих зрителей. Всякий творческий работник понял бы меня, полагаю.
Что это удачное выступление меняет в моей жизни конкретно, как от него изменится судьба моих будущих детей, как вспрыгнет моя карьера? Да никак, возможно, что это и не связано (я не получила ни диплома, ни медали, ни даже свидетельской записки!). Но если бы такие триумфы сделались доброй воскресной традицией, то
можно было бы зажить лучше, с высоченной самооценкой (такой, в сущности, как у окружающих меня идиотов, которые всё понимают в устройстве общества, профессии (своей и чужих), семьи, мира и, разумеется, мировоздания), и с ней уже наставить всем рога и раздать по серьгам. Но и это глупо, я не намерена больше никому мстить; выжить, выпутаться, не вляпавшись при этом в войну, эпидемию, высылку - это уже довольно неплохо для человека русского происхождения. Немалая ловкость требуется, чтобы имея сущность вот этого вот русского забавника, избежать вышеобозначенных ежегодных событий!
У них нет никаких твердых убеждений, и они живут, всасывая в себя всё новые дни (нечто среднее между пылесосом и ракушкой). И поэтому они не понимают, им неясно, и то и дело они вскрикивают, да быть такого не может. Но я понимаю, я знаю точно, и через час разговора мне удается их убедить, если не убедить, то хотя бы натолкнуть на путь догадки. Они ведь ничего не знают, живут, как дети. Не знают ни жизни, ни меня. Они не знают, что такое любовь, полностью сросшаяся с тобой, которую никак нельзя отделить, не разорвав себя, и даже самая аккуратная операция - это риск для жизни всего организма.
Они не знают, что такое ЕС, где в подвалах избивают будущих АЗИПов - и "если туда попадешь, то можно забыть о личной жизни, о здоровье, о другой работе, наконец, о себе самом". Когда ты попадаешь в ЕС, ты только подмастерье, и ничего кроме этого. Но это уже слишком много, вот, собственно, почему никак нельзя позволить ничего большего! У тебя уже оказывается в кармане весь мир, и нельзя пьяным космонавтом требовать еще и Марс, Меркурий, Луну.  
"Готова ли ты забыть о жизни?", постоянно подначивают тебя то бывшие, то нынешние ЕС-цы. Им кажется, что они превзошли меня - но нет, я такая же, как они. Нужно только переступить через несколько лет будущей себя, чтобы оказаться в их списках. Потом можно будет ложиться и умирать - на жизнь уже не останется сил, да она будет и не нужна. "Нам везде видется опасность для зданий, мы становимся параноидальны, всякая трещина..", говорит Т. мне. "Конечно, может же обвалиться прямо на людей!", киваю я. "Да какое это имеет значение, а вот здание потеряем навсегда", отвечает Т., и мы хохочем. Смех этот особый, клокочущий.
Когда он уходит, я думаю о том, что у меня нет денег, нет надежных французских бумаг, чтобы подать документы в ЕС. Поначалу я радуюсь, что мне удастся жить, как и прежде - работать понемногу, ходить в провинциальные театры, на любительское кино, в кафе-джаз. Но уже через час я снова раскрываю свой злосчастный блокнот, который через несколько месяцев отправится на почту. Ничего нельзя изменить, я вкладываю в него все свои чувства, и когда рисунки оказываются уродливыми, я говорю себе, что это лишь отсвет моих недостаточных любви и упорства.
Так же точно происходит и с моим цирковым животным. Уже много лет я жду, когда оно совершит ошибку в описании какого-нибудь здания, дискредитирует себя, и я смогу твердо разорвать отношения. Но нет, выпрямляя инфра-красный хобот, он трубит в своды собора, и тут же сообщает точную высоту нефа. И ничего не поделаешь, опять эта цирковая арена, заунывные грязные лошади, приторные клоуны, ножом врезающийся в межзубные дыры поп-корн, и опять надо аплодировать в конце представления.

DSCF1059
Royamont, cloître - от монастыря к велосипедному кругу

2015 г.

В новом 2015 г. мой журнал становится живее живых - записи теперь будут короче, на манер marussia. Буду отмечать всякие глупости, буквально всё, что приходит в голову - в конце концов именно этим занимается большая часть человечества. Тем более, что несмотря на непроходящее удивление главного автора и основателя pustoshit, действительно не будет времени составлять длинные тексты. В журнале "Пустошитель" буду публиковать свои sms - надеюсь, что такое крошечное место для меня найдется, несмотря даже на мою крайнюю анти-российскую позицию (которая, впрочем, может измениться на патриотическую, если я установлю дома телевизор).

--------------

Собственно, вопрос только в том, в какой именно момент остановиться. Сказать себе, что всё слишком хорошо сложилось, чтобы что-то менять - любящий муж (жена), великолепная работа, уютнейшее жилье. Достаточно, дальше можно не продолжать. Лучше уже не будет, так что менять что-либо нет смысла. Наоборот, нужно всячески пытаться удержать полученное - более того, бороться за него.

Определить этот момент жизни как отправную точку бездействия. Или как начало жизни? Сообщить окружающим, что в твоей жизни всё чудесно, что они могут наблюдать и брать пример, если, конечно, удастся. Свадебная церемония как праздник, заявляющий о благополучии. Рождение ребенка как факт, заявляющий о том, что пора уже создать подобное себе чудо. Не буду лукавить, именно с этим моментом у меня не заладилось в жизни, а вовсе не с нервными расстройствами, как полагают друзья друзей. Возможно, расстройства появились позднее, когда выяснилось, что все знакомые уже выяснили свой момент, а я все еще топчусь на месте, будто бы в ожидании автобуса.

Я живу с этой постоянной неловкостью. У меня есть дружки, которые жалуются на "отсутствие интереса к жизни" (красиво, но неправдоподобно). Я же могу жаловаться на невозможность определения момента выставления самой себя на радостное обозрение. Это вообще не является моей целью - наоборот, по-прежнему хочется прожить жизнь как прямую, а не как отрезок. Где-то, конечно, обрежется - ну что ж (нет, не что ж, но пока не имею универсального ответа). Меня вообще не интересует жить для других - эта отрезочность показательного образа жизни; на моей прямой хотя бы теоретически должны произойти более значимые вещи. Иными словами, в новом 2015 г. я не планирую останавливаться, хлопать в ладоши и заявлять, что мне невероятно повезло. Здесь вообще мало кому повезло - пора бы уже перестать дурачиться; лучше - делать и совершать вещи.